кто поймёт

В колонках играет - red sparrows-the soundless dawn
Настроение сейчас - soundless

Сначала была только черная полоска, неизвестно где заканчивающаяся, неизвестно где начинающаяся. Просто полоска. она изгибалась под нашей тяжестью и все время текла куда-то. Но этого никто кроме нас не видел. А она текла. Текла без остановки, и мы чувствовали это, лишь опуская наши босые пятки в это черное месиво, пузырящееся вокруг нашей кожи, которая казалась совсем мертвой, восковой, на фоне жидкой темноты. и мы погружались в нее все глубже, усталые, сонные, переводили ленивый взгляд друг на друга, и вспоминали, что нужно дышать только когда кислота начинала прожигать мозг. А полоска все текла и колыхалась, мы вроде привыкли и смирились с ее абсолютностью и вечностью. Но тут горизонтальная желтая линия разделила все надвое. И сама начала расти и утолщаться, сжимая темные полусферы в жалкую обвисшую гармошку, морщинисто сьеживающуюся под натиском желтизны, к которой теперь начали примешиваться зеленый и красный. И они становились все ярче. И мы щурились все так же лениво, даже не поднимая ладоней, чтобы прикрыть глаза. Ведь половину век мы отрезали себе листами глянцевой бумаги и засушили между страниц книги, чтобы потом повесить на гвоздики на стену.
А горячая расплавленная желтизна продолжала расти, но теперь она двигалась в нескольких направлениях, и появился еще один человек. Но его лица не было видно, а вместо этого - темные сферы заполнили горящие руки, запятнанные кровью. Он тянул эти руки к нам, касаясь липкими кровавыми пальцами домов и улиц, и везде оставлял маслянистые красные следы, словно хотел залить кровью весь мир.
Его пальцы все ближе. Сейчас они дотронутся до нас, и мы захлебнемся в сплошном потоке крови. Там есть и наша кровь. Я знаю. Откуда? Просто знаю. Ведь кцуда-то она девается, когда мы умираем. Нет, не физически. Когда умираем там, внутри. Когда умирает душа, не в силах бороться. И оставляет тело. Теперь крови некого защищать, и она может спокойно утечь, и она утекает. И никто, кроме нас, не знает куда. И мы прижимаемся друг к другу, потому что несмятря ни на что, боимся умереть.
А его пальцы из красных становятся оранжевыми, и заполняют все вокруг. Но уже не кровью. Она кончилась, и появится опять только когда кто-нибудь убьет себя снова. То есть очень скоро.
А человек скачет с крыши на крышу, пробегает мимо нас с дикими криками, от которых дребезжат окна в странных домах сумасшедшего архитектора. А он все бежит. И брызгает на нас своими желтыми каплями, словно зовет с собой. Но мы слишком трусливы, и наклоняем головы с обрезанными веками, и отрываем себе губы, лишь бы только не мчаться, горя, следом.
А человек вдруг становится таким маленьким, совсем не страшным, и отталкивается от последней крыши, и повисает вверху, уцепившись руками за синий воздух, который может держать только его, только его но не нас.
И мы вздыхаем и касаемся лбами друг друга. И закрываем друг другу глаза руками, чтобы соль не застыла мелкими кристаллами и не резала черную дырку зрачка. И что-то нестерпимо грустное подает голос где-то глубоко внутри. И начинает жечь почти как желтый человек. И мы кричим, прямо в глотки друг друга, пытаясь перекрыть звук этой непонятной тоски. И кричим, пока он не замолкает... до следующей желтой линии.