Glashaus

Закат на крыше Рейхстага... Снопы красного света пробивались радианом через рваные облака, откидывая на бледное небо кровавые тени. Его стеклянный купол будто бы защитным пологом прятал от капризов неба то место, где, возможно, много-много лет назад был водружен красный флаг. Точно не знаю, где, когда и как, да сейчас уже и никто не знает. Всё-таки, это лицо Германии. Официальное. Отмытое от пятна событий 20-го века. Почти отмытое. Символ попытки забыть и помнить. На входе, за стеклянными дверями, приветливо раскрывающими свои объятия всяк сюда входящему, за призрачной рамой металлоискателя и позади безупречно вежливой охраны, стена. Обычная стена, покрытая белой известкой. На белоснежном фоне - слова. Углeм. Копотью. Корявые буквы. Много рук. Имена. Имена русских солдат, взявших этот бастион зла в 45-ом. Их уже давно нет в живых, а их имена всё ещё выжигают памятные страницы истории. И, по всей видимости, неусыпными заботами реставраторов, поддерживающих с истинной немецкой педантичностью и аккуратностью каждый изгиб чужеродной кириллицы, будут гореть и жечь ещё долго. Вовсе нет в них героизма. Не было героев. Была усталость многодневных боев, марш-бросков, и отсутствие вопросов. Было хорошее слово "надо". Надо ли это было неизвестному Петру со стены Рейхстага, я не знаю. Знал ли это сам Петр? Знал ли это его противник Петер? Зато внуки Петера знают, зачем им нужны надписи на чужом языке на стенах сердца их страны. В принципе, надписи позора и вины. Они - терпят. Они знают. Они пытаются извиниться перед жертвами. Чуть поодаль, через дорогу, воздвигнут памятник. Огромное поле, уставленное каменными прямоугольными блоками, образующими собой гранитный лабиринт, начинающий свою волну с невысоких блоков, и вздымаясь всё более и более высокими громадами над землёй. Прогулка меж могил. И над всем этим издалека видна стеклянная полусфера. Мол, смотри, мир, мы не замышляем больше ничего ужасного. Мы построили себе дом со стеклянными стенами, чтобы ты мог видеть наши намерения. Никто не сказал, что легко жить в таком доме. Но мы помним свою вину. Мы чтим.

Не надо меня больше спрашивать, не ненавидим ли мы, иммигранты, эту страну за то, что она сделала с нашей. Нет. Мы уважаем обе. Одну за прошлое, другую за настоящее. Не может человек иметь двух родин, но иметь право на новый дом он может. И должен.