Часы

Знаешь, так бывает, они иногда просто останавливаются... В этом никто не виноват. Это происходит само собой. Да, я знаю, бывают случаи, когда в доме появляются новые часы, и о старых забывают, но это не тот случай.
Ты помнишь, как они ласково тикали, обещая никогда не замедлять свой ход? Как заставляли они твоё сердце биться чаще? Как вынуждали всё носиться с бешеной скоростью? А знаешь, я ведь с самого начала знала, что они остановятся в один прекрасный день. Просто потому, что они устанут идти. Или потому, что в них больше не будут верить. Или... Да разве это имеет какое-либо значение сейчас, когда они уже больше не хотят отчеканивать секунды жизни, даря тебе столько сладостных часов ночью и мучительных минут днём. Тебе казалось, что эти часы будут служить тебе вечно? Ты думала, вопреки всему, что на этот раз всё получится? Ты этого так хотела... А, может, ты до сих пор слышишь их вселяющее надежду тиканье? Может, и сейчас ты чувствуешь, как оно возбуждает тебя? Ты же ясно видишь, что стрелки не стоят на месте! Ты же всем своим телом ощущаешь, как часовой механизм пытается передвинуть их ещё, ещё, ещё на одну секунду вперёд! Прислушайся к тишине! Ты же слышишь звук крутящихся шестерёнок, даже не смотря на то, что его невозможно различить!.. Нет, тебе, всего лишь, показалось. Они с некоторых пор перестали идти.
«Почему?..», спросишь ты: «Почему это произошло?». Я промолчу. Мне нечего сказать тебе. Да и нужно ли что-нибудь говорить? Давай, просто, в последний раз помолчим рядом друг с другом. А часы... Они тоже будут молчать вместе с нами... Ну, вот, ты чувствуешь, как тебе стало легче. И те слёзы, которые катятся сейчас по твоим щекам, уже совсем не смущают тебя. Капля за каплей они уносят из твоей души всё, что там накопилось. Когда-то с каждой слезинкой у тебя было что-то связано, а сейчас они просто уходят. И тебе становится легче. Ты уже плачешь просто по инерции. Ты плачешь просто потому, что это единственное, что ты можешь сейчас сделать. И ты знаешь, что через несколько минут ты встанешь, вытрешь щеки, и уже никто не будет в состоянии понять, что всего несколько мгновений назад твои часы остановились. Да и нужно ли вообще кому-нибудь об этом знать? Ты просто выкинешь эти часы и всё. И никто больше не вспомнит о них. Даже ты. Особенно ты. Всё, что связывало тебя с этими часами, теперь пропало. Ведь они больше не идут. Они просто остановились. И ты знаешь, что так иногда случается. И в этом никто не виноват.



Часы

Когда мне по-настоящему плохо.
Когда даже Она, такая теплая, сияющая неярким, ровным светом, не может унять грызущую меня тоску и беспокойство, я выхожу из комнаты, и тихо, чтобы ни Она, и никто другой не узнал, не услышал, я звоню тебе. Я сбрасываю один гудок, в поднимающемся смутном волнении. Я очень давно о тебе не вспоминал. Затем, натягиваю на лицо прежнюю маску тоскливой усталости, возвращаюсь к Ней, и говорю устало – пойду, мол, прогуляюсь. Подумаю.
Она смотрит на меня сочувственно, кивает. Она редко задумывается обо мне и тебе. Смутные ее подозрения рассеиваются быстро, тополиным пухом, клубом белесого дыма. Мы с тобой – славные конспираторы.
Я недолго собираюсь. Выхожу из дома, с трудом заставляю себя пройти ту часть пути, которую видно из окна, медленным, задумчивым шагом, который подобает человеку, загруженному тяжким весом личных катаклизмов. И только когда густая листва разросшихся кленов надежно скрывает меня, я почти перехожу на бег. Я спешу, туда, где я знаю, ты будешь меня ждать.
Ты обязательно придешь первым, как бы я не спешил. Даже если я позвоню тебе, прямо от входа той маленькой кофейни, когда я зайду, ты будешь там. Ты будешь сидеть за маленьким угловым столиком и, не поднимая ни на кого глаз, улыбаясь уголками рта, рисовать на кофейной пене длинной деревянной палочкой.
Когда я подхожу и сажусь за столик, мое волнение не утихает. Я сижу и ловлю взгляд твоих спокойных глаз, который ты, будто нарочно не сводишь со сложных узоров на легкой сливочной пенке.
Тогда, трусливо уперев взгляд в стол, я начинаю говорить. Сначала тихо, сбивчиво, перескакивая со второго на пятое, а потом, набирая голос, вливая в него всю тоску, всю мольбу и отчаяние, я рассказываю. Я говорю о том, что все, почти все пропало, что шансов у меня нет, ну или почти нет, что я могу надеяться лишь на чудо или… и я прошу. Тихо, сбивчиво, «последний раз». И прости, что не звонил, прости, что не вспоминал. Но пожалуйста…
Потом я несмело поднимаю на тебя глаза. Ты смотришь на меня, и улыбаешься. Нежно, мягко, так ровно и спокойно. Я вдруг понимаю, что все будет хорошо. Даже лучше чем хорошо. Облегчение так велико, что я боюсь взлететь.
Я поднимаюсь с места, заполненный тихой спокойной уверенностью.
На пороге я оглядываюсь на тебя. Ты смотришь мне вслед и также спокойно улыбаешься.
Пока я иду домой, я успеваю почувствовать легкий стыд. Я вспоминаю о тебе только когда мне плохо. В такие моменты, я на все готов для тебя, ради твоей благосклонности, ради единственного твоего спокойного, бесконечно любящего взгляда. Но как только все в порядке – я мгновенно о тебе забываю.
Я даже могу заявить, что тебя вовсе нет.
Я даже могу порицать тех, кто в тебя верит, втихую посмеиваться над их верой, и считать их слабыми, неустойчивыми головой людьми.
А получается так, что ты – ты любишь меня всегда. И будешь любить всегда одинаково – спокойно, нежно, искренне, что бы я ни делал, чего бы ни говорил. А я тебя – горячо, порывом, но только тогда, когда нуждаюсь в твоей поддержке.
На то ты и Бог, а я – человек.

© Copyright: Максим Тархов, 2009
Свидетельство о публикации №1906270812



SQL запросов:56. Время генерации:0,868 сек. Потребление памяти:56.12 mb